n_svirskij (n_svirskij) wrote,
n_svirskij
n_svirskij

Последние дни Старой Сегежи

Любовь к жизни всегда была главной чертой этой бедовой, красивой и хрупкой девчонки, легкой на подъем, любые труды и веселые посиделки. Мария Яковлевна - и сейчас в свои неполных 90 бедовая девчонка. А ведь то, что пришлось прожить ей и другим свирским крестьянам в военные и послевоенные годы, порой напоминает сцены из жестко закрученного кинобоевика. В каких местах прячется мужество? Об этом –

Последние дни Старой Сегежи

От многих деревень на правом берегу Свири, там, где сейчас Нижне-Свирский заповедник, сейчас остались только названия, да и те скоро забудутся. Зарастут лесом поляны, и даже иван-чай да крапивно-малинные заросли – вечные спутники разрухи, не покажут, где еще недавно располагались родовые гнезда многих больших семей.
 На отрезке между Старой Слободой и Ковкеницами до войны находилось три крестьянских поселения: Ручьи (20 дворов, согласно топографической карте 1932 года), Старые Сегежи (16 дворов) и Новые Сегежи, они же Новая Деревня (9 дворов). Да еще место, где находился дом бакенщика (поворот налево к Свири после аншлага «заповедник»), называлось Старый Кол. По народному преданию Новые Сегежи были основаны выходцами из Старых после большого пожара. Но куда было тому пожару до большой беды, стерший с лица земли не только дома, но и весь уклад крестьянской жизни. Иногда говорят, что этот уклад – пережиток прошлого. Но откуда тогда столько внутренней красоты и силы в людях, пришедших из этого «темного» прошлого? «От наших родителей, конечно, - говорит Мария Яковлевна Голубева. – А у них от их родителей».
 Рассказ о последних днях Старой Сегежи составлен по воспоминаниям Марии Яковлевны с дополнениями ее двоюродных сестер Валентины Ефимовны Ефремовой и Марии Ефимовны Белокуровой.



Дед и бабушка – Антон и Степанида Осиповы.

 В недавние, в общем-то, времена присвирская деревня представляла собой одну большую семью. Передо мной краткая схема родового древа двоих из братьев Осиповых: Антона и Якова. Родились они в Старых Сегежах в середине XIX века. А в начале сороковых XX столетия многочисленные потомки братьев селились в самих Сегежах и окрестных деревнях – Горке, Лахте, Гнильно.
 До революции трудолюбивые семьи Осиповых не бедствовали, будучи по новоязовскому определению, середняками. Супругу, Степаниду Макаровну, Антон и вовсе взял из богатой, по крестьянским понятиям, семьи. Родилось у этой пары шесть детей – три сына и три дочери.
 Старшему, Федору, повезло меньше других. Хозяйство имел крепкое, дом выстроил добротный, уважали его в деревне. За то и пострадал в годы гонений. Из ссылки потерявший здоровье Федор вернулся перед войной. Жена и двое его детей умерли от скарлатины еще до ссылки, поэтому он стал вести одинокую жизнь бакенщика на берегу Свири ниже Гнильнинского острова. Единственный из всей семьи, Федор избежал финского плена, успев вовремя переправиться на другой берег. Спасаться от войны он поехал в Ленинград, и, согласно семейному преданию, умер по дороге туда.

Отец и мать Марии Яковлевны – Яков и Анна Осиповы.

 Другие дети Антона и Степаниды раскулачивания избежали. Яков (1885-1973), младший из братьев, до революции водил по Свири баржи. Во время очередного плавания присмотрел он себе и невесту Аннушку в д. Вороново близ Юги у Новой Ладоги. Анна Михайловна (1890-1978) происходила из многодетной крестьянской семьи. С девяти лет она была отдана «к богатым» в няньки. Когда подросла, стала печь им хлебы. И та и другая наука ей в жизни пригодилась – растить детей и выпекать вкусный хлеб. Только и здесь без беды не обошлось – оказалось, что Анны Михайловны отрицательный резус-фактор. Поэтому из множества рожденных ею детей (первый появился на свет классически – в поле) выжили только четверо. Принимала она это смиренно: «Бог дал, Бог взял».

О том, как Маша получила себе день рождения.

 Оттого, что младенцы так часто умирали, Аннушка не торопилась записывать их в официальные бумаги. Так и последнюю девочку, названную Марией, сразу не записали. А когда вдруг оказалось, что дитя живет да живет, и помирать не собирается, никто уже не мог вспомнить, когда оно там народилось. В результате Маша оказалась лишена такой важной вещи, как день рождения. Вероятный год этого события врачи установили по зубам. С датой определились еще проще. «Ты-то когда родилась?» - спросила Анна у племянницы Маруси, видимо, рассудив, что, все Маруси должны родиться одинаково. Так у Марии Яковлевны появилась дата рождения – 14 ноября 1928 года. А с двоюродной сестрой Марией Ефимовной они всю жизнь празднуют день рождения в один день. Остальные дети Якова и Анны были записаны обычным порядком: старшая дочь Евдокия (1922), сыновья Иван (1924) и Николай (1926). Ваня прожил недолго – в 5 лет утонул в крещенской проруби на Сегежке, скатившись туда с горы на саночках. Сильно убивалась по нему Аннушка.

Из Старых Сегеж в «Красные Сегежи».

     Что представляли собой Старые Сегежи в предвоенные годы?
     Деревня к тому времени была организована в колхоз под названием «Красные Сегежи». Воспоминания детства всегда светлы. Сестры считают, что жили они в деревне хорошо. Трудились много, но сыты были. Свой скот держали, коров, свиней. Мать и старшая сестра работали в колхозе. Дуся сначала ходила за коровами, потом села на трактор. Отец служил в лесном хозяйстве: следил за пожарами и заготовлял семена сосны и ели для посадки. Младшие дети ему в этом помогали.

Церковь.

По крайней мере, до начала тридцатых годов селяне каждое воскресенье и по праздникам ходили на церковную службу. Церкви находились примерно в четырех километрах от Сегеж, в деревне Горка. У самого кладбища стояла красная Ильинская, а недалеко от нее, у Свири – белая Никольская, кирпичная. Батюшка жил со своей матушкой в домике рядом с церковью. «Родители иногда брали нас на службу, – вспоминают сестры, – но мы маленькие были, бегали там». После того, как церкви превратились в склады для зерна, в деревне продолжали отмечать престольный праздник, почему-то на Петров день.

Школа.

 Школа находилась в Ковкеницах, на левом берегу Сегежки, у дамбы. Дети из всех окрестных деревень бегали туда учиться. Школа называлась Петровской, поскольку располагалась в доме бывших «богачей» Петровских. Сами Петровские, видимо, строили светлое будущее в Свирьлаге. Из их семейства в большом двухэтажном доме оставалась одна только старенькая бабушка. Ей было больше 100 лет, проживала она в нижней комнатке и страдала трясучкой. Ухаживал ли кто за ней, сестры не помнят.

Сентябрь 1941. Бегство в лес.

 В 1941 году отцу было 56, матери 51, сестре 18, брату – 15, а самой Маше – 12 лет. Уже давно гремело, как выражаются сестры, но никаких распоряжений об эвакуации жителей правобережья не было. Когда налетели немецкие самолеты и начали, пикируя, строчить по деревне, дети, и Маша вместе с ними, стояли на улице и, открывши рот, смотрели на такое невиданное чудо. Потом увидели – упала тетя Шура, жена двоюродного брата Якова, позже выяснилось, что ее ранило. Сообразили, что надо прятаться, разбежались по подворотням. Потом собрались вместе и, кто в чем был, побежали в лес. Вдруг спохватились – а где же Дуся? Вспомнили, что председатель колхоза перед тем, как самому спешно эвакуироваться, выдал ей наряд на вспашку. Кинулись в поле. Евдокия загнала трактор в лес и присоединилась к остальным.
Убежали всей деревней к речке Сегежке, устроились в какой-то ложбинке. Чуть позже переселились из ложбинки в хлев, под крышу, там сено было, нары устроили. Ели грибы и ягоды. Мясо тоже было – скотина вся выпущенная по лесу ходила. Но на такой еде человек долго не может продержаться. Говорят, в Китае даже смертная казнь такая была – кормить приговоренного одним мясом. Мучения бедняги очень быстро заканчивались. А в брошенных домах оставалась мука, зерно.

Чем закончилась первая вылазка в деревню.

 Мать первая пошла в деревню. Пришла, а там военные, не все русские, но наши. Они обрадовались: «Бабушка, Вы нам навáрите». Только стала она еду готовить – прибегает дозорный с биноклем – немцы рядом! Все бегом в лес по полю, прямо под пулеметными очередями. От одной канавки до другой – перебежками. Рядом с матерью один солдатик упал, потом другой, много наших убили. Дети слышали стрельбу и плакали, думали, что мать погибла. А когда прибежала она без хлеба – обрадовались, что жива. С матерью прибежали и солдаты, человек триста. Их покормили, чем было. Они просили отца вывести их к своим. Тот повел их на Старый Кол, но через Свирь уже нельзя было перебраться. Военные стали болеть и голодать вместе с колхозниками. Тогда Дуся, Маша и Маруся собрались во второй раз попытать удачи.

Рассказ Марии Яковлевны о том, как все попали в плен.

 Пришли мы в деревню, там тишина. Мы обрадовались – наш дом второй с краю, зайдем, возьмем, что нужно. Только ступили на двор – выбегают немцы, хватают, волокут, кричат: «партизаны!». Пока вели нас по деревне, видели бабушку, которую били палками по рукам – руки у нее все в крови были. Бабушка была незнакомая, не из нашей деревни. Маруся, к счастью, знала немного по-немецки, поэтому нас не били. Заперли в одном доме, приставили стражу с автоматом. Потом принесли галеты. Мы сначала не ели, боялись, что отравленные, потом, конечно, все съели. В туалет ходили в сопровождении автоматчика. Воды в доме почему-то не было, выпросились к ручью – умывались тоже с автоматчиком. Через два дня в наш дом, да и в другие дома привели военнопленных. Еще больше стражи выставили. Немцы все приставали к нам: «откуда пришли?». Долго мы не продержались – привели их к родителям. Тут всех в фургоны затолкали, повезли в Кондуши, передали финнам. Некоторое время пожили там.

Ильинский ЛАГЕРЬ. Снова голод.

 На окончательное поселение колхозников привезли в Ильинский лагерь. Лагерь был огорожен колючей проволокой. Войти и выйти можно было с двух сторон – через крепкие ворота. Людей разместили в четырех больших, двухэтажных бараках, на верхних этажах. Строения, видимо, принадлежали эвакуировавшемуся совхозу. Яков и Анна с двумя младшими детьми делили комнату еще с одной семьей. Дуся с Марусей попали в трудовой лагерь, на лесозаготовки. Военнопленные находились в отдельном лагере неподалеку. Оставшиеся в Ильинском старики и женщины с детьми жили теперь хоть и под крышей, но все также недоедая. Распухшая от голода Маша в свои 12 лет от слабости не могла подняться на второй этаж. Как-то раз (по-видимому, в 1943 г.) приехали к ним верхом на лошадях несколько человек из Американского Красного Креста. Финны их выпроваживали, много смотреть не давали. Что-то американцы, однако, поняли – прислали помощь. В паек добавили хлеб и маргарин, немного полегче стало.

Преступления…

 В лагере сидели только русские, вернее, нефинские. Карелы и вепсы, а также те, кто имел среди них родственников или знал язык, оставлялись на вольном поселении. Ближайшая карельская деревня располагалась километрах в двух от Ильинского. Туда дети убегали просить милостыню. Устраивали лазейки под проволокой – много ли надо, чтобы ребенку пролезть. Подавали им мелкую картошку, вареную для поросят в чугунках. Они – какую картофелину в сумку положат, а какую немытую сразу в рот вместе со шкуркой – так и наедятся. Единственные материны ценности – золотое кольцо и вязаную узорную косынку – удачно променяли на буханки хлеба.

…и наказания.

 Учет у финнов был хороший. В Олонце потом все документы сохранились в идеальном порядке. Каждый вечер в лагере устраивалась проверка. Если кого не заставали на месте дважды – заносили в список, а утром вызывали в комендатуру. Летом 1942-го Маша дважды так попадалась. Третий раз почему-то обошлось, не вызвали. Для наказания провинившихся использовались две хитрые плетки: набитая песком и граненая. Последняя впивалась в тело и била больней, чем песочная. Махать плеткой – дело утомительное, особенно, если одной рукой надо удерживать руки наказуемого (детей били стоя). Поэтому «работали» всегда несколько человек, по очереди. В первый раз смелая Маша вызвалась идти первой из шестерых или семерых попавшихся. Да еще платьице легкое надела. Потом неделю на животе отлеживалась. Для второго раза оделась более благоразумно и пошла последней. Но насколько это было лучше, трудно сказать. Страшно ей было смотреть, как бьют ребят по худенькому истощенному телу. С мальчиков перед поркой снимали рубашки.
 Взрослых для наказания укладывали на скамью и били обеими плетками с двух сторон поочередно.
 Как-то отец, не спросившись, запряг лошадь (он работал конюхом) и съездил в соседний лагерь навестить старшую дочь. Комендант пришел в барак с пистолетом, пугал расстрелом, но кончилось тем, что только избил. Отец долго лежал после этого.
У карела-коменданта была привычка непринужденно открывать двери ногой. Про него рассказывали, что на прежнем месте «работы» он собственноручно расстреливал заключенных, перед этим заставляя копать себе могилу.

Наука выживания.

 Должность «начальника копытного гаража», с которой Яков уже не расставался до конца своей жизни, помогала его семье выжить. В карманах и в валенках приносил он домой понемногу лошадиных отрубей. Отруби были военного качества, с бумагой. Мать варила из них кисель – научилась в лагере варить кисели не хуже, чем прежде у «богатых» выпекать хлебы. Однажды, когда просеивала отруби в чулане, вошли финны. У нее от страха даже по ногам потекло, но пронесло, не заметили.
 Брату Коле повезло еще больше – он пас коров. От разных коров можно было надоить понемногу, по полстакана молока, чтобы не было заметно. Тем и спасался от голода.
 Как-то раз по осени лагерные ворота случайно оказались открытыми. Три десятка женщин вышли на поле собирать оставленную при уборке картошку. Когда вернулись, их всех переписали. А дальше – по общему сценарию. Мать лежала около двух недель.

Новый комендант.

 После последнего случая коменданта отправили-таки на фронт. Поставили нового начальника, на этот раз из финнов. Он говорил, что жил среди русских и любит русский народ. При нем в лагере уже никого не наказывали. Во время Свирско-Петрозаводского наступления отступающие финны могли перерезать всех, если бы ворвались в ворота. Комендант же сказал, что будет защищать лагерь. Ворота закрыли, он со своей командой встал рядом. Когда финны подходили, приказывал остановиться, стрелял вверх. Покинул он лагерь в самый последний момент. В это время наши десантники, высадившиеся в междуречье Тулоксы и Видлицы, уже перекрыли все дороги к отступлению.
  26 июля 1944 г. русские войска, наступавшие со стороны Олонца, форсировали реку Олонку и захватили Ильинский Погост.
 Все время, пока шли бои, финны бомбили лагерь с самолетов.

Рассказ Марии Яковлевны об освобождении.

 Страшно было, когда бомбы летели. Мы пряталась в старом сухом колодце. Выходить из лагеря было опасно – на деревьях сидели «кукушки», финские снайперы. Шестеро парнишек из лагеря, не дождавшись освобождения, пошли встречать наших, а вышли на финнов. Их всех перерезали. Только самому маленькому как-то удалось убежать. В лагерь сначала пришли наши разведчики. Рассказали, что карел, взятый в проводники, водил их вокруг да около, пока один из разведчиков не залез на высокое дерево – лагерь-то рядом был. А сколько счастья и слез было, когда наши пришли! Солдаты были уставшие, запыленные, мы выносили им воды. Молоденькие, сами почти мальчишки, они вынимали из карманов кусочки сахара и давали нам, детям. А мы – налетали как галчата, нет бы подумать, что они нам последнее отдают. Военные всех опрашивали и записывали с наших слов, кто как к нам относился. Мы сказали про нашего последнего коменданта, что он хорошо относился, чтобы его не трогали, если поймают.

  Возвращение.

  Возвращаться семье, собственно, было некуда. Финны разобрали все дома на землянки, все правобережье было нашпиговано минами. Поэтому после войны отец привез семью в Лодейное Поле. Приют им дал Свирский район гидросооружений (СРГС). Получили они маленький домик на его территории, тут и на работу устроились. Евдокия так всю жизнь в гидросооружениях и проработала (после того, как закончила свою службу в качестве минера). Через нее и племянник Миша туда попал.
 15-летняя Маша сначала тоже устроилась в СРГС чернорабочей. Толкала тачку по сходням, а сама еле держалась на ногах от голода. Потом, после годичной школы в Выборге в 1948 году, стала инструктором-бухгалтером в отделе Сельского хозяйства РАЙЗО. Проводила ревизии и учила колхозных счетоводов вести учет – после войны в районе был восстановлен 21 колхоз, потом их укрупнили до семи. В 1953 г. вышла замуж, по мужу стала Голубевой.  Муж Юрий увлекался литературой, поэтому, когда через год у них родился сын, то его назвали в честь Лермонтова Михаилом. А погодки близнецы девочки получили имена по «Евгению Онегину» – Ольга и Татьяна. Хороших детей воспитали Мария Яковлевна и Юрий Николаевич. Дочки пошли по материнской бухгалтерской стезе. Сначала работали на госпредприятиях, потом основали свое маленькое семейное дело. Что бы они ни делали, всегда у них все получается хорошо и дружно.

Из лагеря – на войну.

 Николаю в мае 1944 исполнилось 18 лет, и он с радостью отправился в армию. Успел повоевать на севере, по неопытности получил ранение в ногу. Пока лечился в госпитале, его часть ушла на Германию. В результате выучился на радиста-десантника, работал начальником радиостанции в звании лейтенанта. Потом постоянно вызывали на сборы, домой пришел только через семь лет. После службы получил незаконченное высшее электротехническое образование. Устроился в Московский институт Ядерной физики, где считался лучшим вакуумщиком. Когда в 1960 создавали филиал института в Новосибирске, поехал туда. А после смерти жены, в 2002 г., вернулся в дом сестры Марии, чтобы уже навсегда остаться в родной земле.



 Радость или беда в большой семье – собираются вместе родственники в доме Марии Яковлевны. Здесь тепло и уютно не от роскошной обстановки, а от внутреннего света, который передали ей ее родители, а она передает своим детям и детям своих детей и всем, кто ее знает и любит …


Собрала и обработала Марина Столярская
28 апр. 2011 г.
Опубликовано «ЛП» №29 (12565) 27 июля-2 августа 2011 г.
Tags: Великая Отечественная война, Нижне-Свирский заповедник, Свирь, война, история, краеведение, память
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments